Антисоветский заговор главы советской власти. Дело Муралова
Председателем Кунцевского райисполкома с 1933 г. являлся Сергей Константинович Муралов, безупречная биография которого не раз выручала ее хозяина во время кампаний «самокритики» и вызовов на ковер к начальству. Потомственный рабочий, Муралов прошел всю гражданскую войну, служил комиссаром полка в Первой конной армии, был награжден орденом Красного Знамени за участие в подавлении Кронштадтского мятежа. Пожалуй, единственным минусом его дальнейшей карьеры на двадцатом году советской власти было наличие знаменитого однофамильца Николая Муралова, одного из самых верных соратников Троцкого.
Чтобы обезопасить себя от недоброжелателей, Муралов поддерживал приятельские отношения с начальником райотдела НКВД Багликовым, оказывая ему разного рода услуги. Однако тот был смещен со своего поста, и «нужное знакомство» не принесло ожидаемых плодов. Тучи над главой советской власти в Кунцевском районе стали сгущаться весной 1937 г., когда бывший командир его полка вдруг вспомнил, что комиссар Муралов в 1923 г. проявлял троцкистские колебания. Что заставило человека, проживавшего в Иркутской области, спустя столько лет взяться за перо и сочинить донос в Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б), остается загадкой. Эта бумага стала первой в объемистом деле, ставшем результатом секретного разбирательства — пока в райкоме партии. Собранный компромат был спрятан под сукно, чтобы в нужный момент продемонстрировать бдительность районной номенклатуры.
161
Момент не заставил себя ждать. Муралов вступил в затяжной конфликт со столичной бюрократией — руководителями областного земельного отдела, ведавшего вопросами сельского хозяйства, и явно переоценил свои силы. Приехавшая в район комиссия первым делом обратила внимание на «засоренность руководящего звена социально чуждым элементом», которая и стала первопричиной всех кунцевских бед — снижения урожайности, падежа скота и даже «вредительского севооборота». Выводы комиссии вели из области аграрной в уголовную: «В Кунцевском районе проводилось организованное вредительство, направленное на развал колхозов. Необходимо передать материал следственным органам для привлечения виновных к ответственности»64.
В СССР и тогда, и позже, партийный комитет являлся отцом всех побед, а райисполком нес ответственность за все огрехи и проблемы будничной жизни. Его председатель и был снят со своего поста в первую очередь. Апелляции к московскому комитету ВКП(б) завершились приемом у секретаря, где, как вспоминал впоследствии Муралов, «я получил классический ответ: "Покойников обратно в дом не несут"». Последующие события прояснили скрытый смысл этих слов.
Последний звонок прозвучал в декабре 1937 г., когда был арестован председатель Мособлисполкома Н.А. Филатов. Все его подчиненные автоматически попадали под подозрение в «связи с врагом народа». Областная прокуратура получила из райкома ВКП(б) пухлое дело на Муралова, содержавшее в себе троякое обвинение: троцкистские колебания в 1923 году, за-
64 Из дела С.К. Муралова (ГАРФ. 10035/1/п-25777). 162
жим колхозной демократии и бытовое разложение. Каждого из этих пунктов хватило бы в ту пору для ареста. Но боевая биография в последний раз выручила бывшего комиссара Первой конной: он получил назначение на крупный директорский пост в Ленинград. Как оказалось, ненадолго. С конца января 1938 г. начались аресты в Кунцевском райземотделе, где еще не так давно сам Муралов проводил кадровую чистку. Лучшего кандидата на роль руководителя контрреволюционного заговора в масштабах района трудно было найти.
Приехав к семье на выходные, 11 марта Муралов был арестован прямо на Ленинградском вокзале. Родные были в полном неведении относительно его судьбы до тех пор, пока к ним с обыском не явился лично Каретников. Жена Муралова Екатерина Степановна так описывала обстоятельства этого обыска в заявлении на имя наркома внутренних дел:
«При обыске абсолютно ничего компрометирующего моего мужа не найдено. По окончании обыска тов. Каретников при мне позвонил по телефону и сообщил, что ничего не нашел. Тут же тов. Каретников меня предупредил, переходите с сыном в одну комнату, так как остальные две комнаты у вас наверное заберут и тут же их запечатал. Через день при беседе тов. Каретников сказал, что дело Муралова плохо, а вы ищите работу». Запоздалый обыск был связан с тем, что арестованный отказывался давать показания и упоминание в ходе допроса о печальной участи семьи, снабженное несколькими личными деталями, могло побудить его к «сотрудничеству со следствием». Каретников изъял документы и личную переписку Муралова, а также орден Красного Знамени. Впослед-
ствии выяснилось, что орден не был сдан на хранение в райотдел, а попросту присвоен.
В своем первом заявлении на имя Ежова (а всего их будет написано несколько десятков) через неделю после ареста мужа Екатерина Степановна подчеркивала: «Я пишу Вам не как жена, а как Советская гражданка и заявляю, что у меня хватило бы мужества сообщить НКВД, если бы на протяжении двадцати лет совместной жизни я заметила что-либо антипартийное за своим мужем». Общественная атмосфера тех лет не позволяет усомниться в искренности этого крика души.
Сам Муралов первые дни находился в камере предварительного заключения при райотделе. Состояние шока, охватывавшее в момент ареста человека, убежденного в своей невиновности, невозможно передать словами. Именно поэтому «свеженького» обвиняемого сразу же вели на допрос, чтобы добиться нужных признаний. Первые признания от Муралова были получены 14 марта, на третий день после ареста.
Вернувшись живым после восьми лет лагерей на Колыме, он продолжал наивно верить в то, что все произошедшее было всего лишь местным извращением генеральной линии партии. В одном из писем Сталину Муралов писал: «Я считаю себя виновным в том, что я, пробывший в рядах ВКП(б) 20 лет, прошедший большую боевую школу, оказался слабохарактерным и податливым на физическую силу и уловки следователей, которые заставили меня подписать самую мерзкую клевету на себя заявлением: "если ты любишь партию, то должен подписать этот протокол следствия", "такого рода признания сейчас нужны нашей стране"».
Протокол первого допроса Муралова начинался вопросом, который являлся фирменным знаком кун-
невских палачей и задавался всем без исключения арестованным: «Ваши политические взгляды?» Столь же стандартно выглядел в каждом случае и протокольный ответ: «Мои политические взгляды на существующий строй и партию отрицательные». Далее начинался индивидуальный подход — в деле Муралова можно прочитать следующее: «Политику ВКП(б) я еще с 1923 г. идейно не разделял, а стоял на точке зрения платформы право-троцкистских элементов (Бухарина, Рыкова, Троцкого), но формально маскируясь членом партии, занимал в ней двурушническо-предательскую политику».
Фактические несуразности, здесь также очевидны, как и их источник. 13 марта 1938 г. завершился третий показательный процесс, на котором бывшие лидеры «правого уклона» во главе с Бухариным были занесены в разряд приспешников Троцкого. Откуда было знать следователю районного звена, воспитанному на «Кратком курсе истории ВКП(б)», что в двадцатые годы Бухарин и Троцкий являлись наиболее непримиримыми оппонентами во внутрипартийной борьбе!
Дальнейший разворот дела Муралова подсказали передовицы «Правды». Среди приговоренных к расстрелу в ходе третьего показательного процесса находился и бывший нарком земледелия М.А. Чернов, которому инкриминировалось вредительство в сфере сельского хозяйства, вплоть до засевания полей сорняками. Приговор был опубликован в газетах в тот день, когда Муралова заставили подписать первый протокол. Сотрудникам госбезопасности сельского района аграрные проблемы были весьма близки, и следствие направилось по этому пути.
И здесь неоценимую помощь им оказала райко-мовская папка с компроматом на Муралова, приоб-
щенная к делу 15 марта. Значительную часть ее объема составляли регулярные доносы воистину гоголевского персонажа — мелкого чиновника в ранге инспектора районного управления народнохозяйственного учета по фамилии Гоголь. В своем роде это был тоже большой писатель. Начав «сигнализировать» в райком, он быстро разобрался в том, кому нужны все нараставшие разоблачения вредителей. Рукоданову пришлось попотеть над таблицами и расчетами добровольного помощника, над процентами бескоровности и осемененности. Вывод был задан заранее — притаившиеся враги подорвали сельское хозяйство района и поставили под угрозу снабжение продуктами столицы. Оставалось лишь подобрать «кадровый состав» вредительской организации и распределить роли между ее членами.
Сценарий, озаглавленный как «показания Мура-лова 14—26 марта 1938 г.» и сохранившийся в нескольких десятках дел, выглядел следующим образом. Связанный с областным звеном всесоюзного «право-троцкистского центра», Муралов возглавлял подпольщиков в масштабах вверенного ему района, создав «разветвленную контрреволюционнную вредительскую организацию с охватом всех отраслей народного хозяйства». Местные подгруппы возглавлялись арестованными представителями номенклатуры. Так, в деревнях Ромашково и Каменная Плотина это были председатели колхозов, в Рассказово, Одинцово и Мневниках — руководители сельских и поселковых советов.
Наряду с ними существовали и отраслевые группы, так или иначе связанные с сельским хозяйством. Сюда были включены работники Машинно-тракторной станции, земельного отдела райисполкома,
районные уполномоченные центральных ведомств по статистике, заготовкам и т.п. Особую группу образовывали кунцевские ветеринарные врачи, арестованные почти поголовно. Кризисное состояние животноводства после коллективизации давало огромный материал для обвинения их во вредительстве. Рукоданов и его подручные рисовали страшные картины: «быки-производители держались на привязи, занимались онанизмом и быстро изнашивались», в то время как яловость коров в районе достигла 30%65. Главное обвинение заключалось в том, что врачи-вредители сознательно заражали колхозные стада ящуром. На новом этапе следствия весной 1939 г. выяснилось, что быков и нельзя было выпускать в стадо, а искусственное инфицирование являлось обычным приемом ветеринарной практики. Однако никто из врачей и зоотехников Кунцевского района так и не был реабилитирован.
Сложнее обстояло дело с бывшими членами «контрреволюционных партий» преклонного возраста, арестованных лишь в марте в ходе «последнего призывы». Их подтягивание к заговору «правых» позволяло Рукоданову создать необходимую обвинительную базу. С этой целью в конспекте показаний Муралова появилась следующая фраза: «Областная тройка правых в своих директивах о расширении и укреплении контрреволюционных организаций на местах постановила не замыкаться только кадрами правых, а расширять состав организации за счет эсеровских, меньшевистских и других враждебных элементов, стараясь их не только сохранять, но и продвигать в советский аппарат». Далее следовало перечисление имен, которые в
65 ГАРФ. 10035/1/П-44002.
свою очередь становились лидерами районных комитетов «контрреволюционных партий».
В попытках придать заговору «правых» внешнюю правдоподобность кунцевские следователи переходили фаницы разумного. Так, один из арестованных выступал в качестве «учетчика террористической организации», что, вероятно, должно было подразумевать учет ликвидированных руководителей партии и правительства. Алфавитный список пунктов, описывающих направления подрывной деятельности фуппы Муралова, заканчивался на букве «р», поражая своим всеохватывающим характером. Реализация даже нескольких пунктов контрреволюционной профаммы фозила превратить жизнь мирных жителей Кунцево в сущий ад.
Следствие в отношении мураловцев не удалось втиснуть в рамки «массовых операций», и оно продолжалось еще в течение года. Смертных приговоров здесь не выносилось, но в отличие от операций по «националам» смена Ежова Берией не привела даже к робким попыткам реабилитации невинных людей. В январе 1939 г. бывший руководитель Кунцевского райотдела НКВД Багликов был арестован среди прочего за «связь с врагом народа Мураловым»66. Последнего все еще держали «про запас», на случай новой волны репрессий. После интенсивной обработки в марте бывшего председателя райисполкома не вызывали на допросы в течении последующих девяти месяцев. Лишь 29 мая 1939 г. он получил по приговору Особого совещания при НКВД от восемь лет лагерей.
66 гарф. Ю035/1/П-7698. 168