Глава 12 КОЛОСОВ РАССКАЗЫВАЕТ
Наступающая весна дала о себе знать утром в понедельник. Катя шла по Тверской — яркое солнце било ей прямо в глаза. Служилый люд, торопящийся в многочисленные конторы, офисы, банки и магазины, какими были нашпигованы заново отремонтированные здания в прилегающих к Тверской улочках, щурился, жмурился, однако с наслаждением подставлял горячим лучам вылинявшие за долгую зиму лица.
Весна, весна — грачи прилетели! Катя, как истинное дитя города, была не способна отличить этих воспетых грачей от обыкновенной вороны, но.., мартовское солнце делало чудеса, и ей уже начинало мерещиться, что купавшийся в подтаявшей луже взъерошенный воробей — это на самом деле мелкий грач, только что слетевший на Тверскую с полотна Саврасова.
Еле дождавшись конца оперативки, она начала лихорадочно дозваниваться до начальника отдела убийств. Никто не брал трубку. Пришлось перезвонить в канцелярию. «Никита Михалыч уехал в областную прокуратуру на совещание», — пропищала секретарша.
У Кати сразу же испортилось настроение, весенний солнечный день словно померк. Говорят, что самые страшные душевные муки — это муки нечистой совести. Катя не была в этом уверена. Муки неудовлетворенного любопытства — вот тот алчный, вечно голодный дракон, который никогда не способен удовлетворить свой зверский аппетит.
Катя сразу же разозлилась на все на свете: и на Никиту, и на весну, и на дурацкое совещание в прокуратуре, явно способное длиться без перерыва на обед с восхода до заката. День приходилось строить заново. Катя оглядела кабинет. Тихо, пусто, не трезвонят телефоны, не трещит машинка: все на выездах в поисках материалов и сенсаций. Что ж.., в такой обстановке можно, пожалуй, и...
Она решила закончить очерк, вот уже неделю назад заказанный ей редактором ежемесячника «Семейный совет».
Под мирный стрекот машинки события ложились на лист легко и быстро. На стене тикали часы. Катя сочиняла. За окнами догорал мартовский день...
От долгого сидения заломило спину. Она допечатала последний абзац. Точка в конце была жирной-жирной. Все. Катя отключила машинку, взглянула на циферблат: 17.00. Итак, день прошел, а Колосов так и не появился. Зато у нее есть теперь готовый очерк.
Она начала собираться домой. Подошла к внутреннему телефону, хотела было поднять трубку и набрать заветный номер: 47-10, но.., не стала этого делать. Сколько можно бегать за этим задавалой? Сколько можно унижаться? Она открыла шкаф и начала причесываться перед зеркалом. И тут в дверь негромко постучали. На пороге стоял Никита.
— Добрый вечер, — сказал он, проходя в ее кабинет. — А я увидел твой силуэт в освещенном окне.
— Здравствуй...
— Только что приехал. — Он оседлал стул и уперся подбородком в сложенные на его спинке руки. — Сначала совещание было, потом голову мне мылили.
— Кто мылил? — Кате отчего-то стало неловко. Она чувствовала, как краснеют ее щеки.
— Да все дружно: куратор, зампрокурора по надзору за милицией, следователь — взяли по мочалке и устроили мне капитальную головомойку.
— За что?
— За все.
— Ты есть хочешь? Он кивнул.
— Я сейчас самовар включу. Вот печенье бери, здесь сушки, а здесь остатки кекса. Тебе кофе?
— Крепкий, если можно. Черный и крепкий. Пока кипел самовар, Катя ходила мыть чашки. Колосов листал подшивки газет.
— Много вы пишете. Газет столько, журналов. И что, платят вам? — спросил он.
— Как когда, — ответила Катя. — В моих функциональных обязанностях записано: прославлять доблесть и благородство сотрудников областной милиции. Что я старательно и делаю. И знаешь, даже с немалым удовольствием.
— Тебе нравится работать в милиции? — усмехнулся Колосов.
— Да.
— Да?
— А почему ты так спрашиваешь?
— Как?
— Враждебно.
— Враждебно? Ну уж нет. Просто такая девушка, как ты, здесь очень странно смотрится.
— Почему странно? — Катя удивлялась все больше и больше.
— Слишком интеллигентная, слишком стильная. К тебе ведь и подойти иногда страшно.
— Ко мне?
Он снова усмехнулся.
— Только не делай таких круглых глаз. Я никогда не поверю, что ты так сама не думаешь.
— Как?
Он подошел к самовару, по-хозяйски насыпал в чашки кофе.
— Сколько лет ты в милиции?
— Семь, — ответила Катя.
— Семь? — Теперь выглядел удивленным он. — Для снобизма вроде многовато.
— Для чего? Для снобизма? — Катя почувствовала, как кровь застучала в ее висках. — Для какого еще снобизма?
— Для... — Колосов смотрел на нее. — Когда мы познакомились, я подумал: вот кисейная барышня, которая сама не знает, куда лезет из-за своего снобизма. Но семь лет.., получается, что ты знаешь, куда ты лезешь.
— Да я следователем работала, на «земле», между прочим, в отличие от некоторых, а не в «управе»! Я такие дела вела, что некоторым и не снились! — вспылила Катя. — Я много чего видела и много чего знаю. Я мертвых видела, изуродованных видела, плачущих тоже видела. Я за эти годы троих друзей потеряла. Их убили, слышишь, ты?! Убили только за то, что они носили такую же форму, как ты и я!
— Не кричи.
— Только здесь я кое-что стала понимать в этой жизни, здесь мои друзья, здесь все — мое. А он — снобизм. Господи Боже! Заявляется какой-то тип, который строит из себя комиссара Мегрэ, и начинает рассказывать, что он про меня думает! Да наплевать мне на то, что ты думаешь! Ясно? На-пле-вать! И вообще убирайся! Знать тебя больше не хочу!
— Не кричи.
— Убирайся!
— Я ж голодный и не поенный кофе, — вздохнул Никита и миролюбиво покачал головой. — Хотя после такой выволочки я б охотнее выпил чего-нибудь покрепче. А?
— Иди к себе и пей. Я домой собираюсь.
— Ты же хотела от меня каких-то объяснений.
— Теперь не хочу. — Катя кипела, как раскаленный чайник.
— Но все же я рад, что наше объяснение состоялось. — Он деловито заварил кофе в чашках. — И я еще более рад, что наш штатный главковский трубадур — лицо не случайное, а, так сказать, идейное. И все же сноби.., стиля, Катенька, стиля в тебе чересчур уж многовато для нашей конторы.
Катя молчала, ей до смерти хотелось облить Колосова кофе, чтобы он стал мокрым и меньше походил на противного напыщенного индюка. «Подумаешь, настоящий мужик, отмороженный несчастный!» — шипела она про себя.
— Я, между прочим, пришел к тебе сдержать свое слово, Катерина Сергевна, — многозначительно изрек «отмороженный», — я же дал тебе слово, что все объяснения будут в понедельник, я привык выполнять свои обещания.
Кате сразу же вспомнились слова Мещерского. Она со стуком поставила чашку на стол.
— Зачем ты повез меня смотреть труп Лавровского? Чтобы испытать мой снобизм?
— Чтобы ты помогла мне убедиться, что убитый — действительно сожитель Красильниковой. Что тебе с блеском и удалось, — ответил Никита невозмутимо.
— А для чего тебе это было нужно?
— Видишь ли, я сомневался до самого последнего момента. Это убийство никак не вписывалось в прежнюю схему.
— Какую схему?
— Мою схему.
— Я ничего не понимаю.
— А я тебе объясню, я за этим и пришел. Уж если ты, несмотря на мое прямо героическое сопротивление, все-таки влезла в это дело и даже помогла мне, ты должна кое-что узнать. Передать печенье?
— Нет, спасибо.
— Фигуру бережешь?
— Да.
— И зря.
— Это не твое дело.
Колосов вздохнул.
— Итак, моя схема... Видишь ли, дело в том, что убийство Красильниковой и Лавровского — это не начало всей истории. И даже не конец. Это только середина. И я даже не уверен, что золотая.
— А когда же было начало? — спросила Катя.
— Год назад.
— Го-од? Он кивнул.
— Красильникова — четвертая жертва. Лавровский — жертва пятая. И думаю, будут еще.
— А первые.., кто они? — Катя почувствовала холодок в груди.
— Два женских трупа с точно такими же, как у Красильниковой, проникающими сквозными ранами в брюшную полость были найдены в марте и июле прошлого года неподалеку от Москвы, почти сразу за Окружной дорогой. Там все тоже вроде было замаскировано под несчастный случай — вещи, одежда... Кстати, на одежде тоже не обнаружилось дырок, Катенька. Мы установили имена погибших. Одна девочка из Волгограда, играла там в заводской самодеятельности, приехала в Москву в гости к тетке и пропала без вести. Вторая — выпускница школы из Балашихи, собиралась поступать в Москве в театральное. Заметь, Катенька, и та, и другая — хрупкие миниатюрные блондинки. Того же самого типа, что и твоя приятельница.
— Где их нашли, Никита?
— Волжаночку — в котловане строящегося дома, школьницу — на железнодорожном переезде. Ее положили на рельсы уже мертвую, надеясь, что поезд доделает все по заметанию следов. Но заключение медиков было в обоих случаях одинаковым: прижизненной и повлекшей смерть раной являлась рана в брюшную полость.
— А третья, третья жертва?
— Первая. Самая первая по времени. Впрочем, я еще до конца не уверен. Я запросил банк данных Петровки по всем неопознанным трупам. Искал аналогию по способу совершения убийства. Был там один женский труп в Бутове. Его обнаружили спустя три месяца, когда снег подтаял. Частично скелетирован, вроде рана в живот есть, а вроде и нет. По заключению эксперта, ее убили в начале января девяносто пятого. Женщина двадцати — двадцати пяти лет, блондинка, маленькая. Но кто она, так пока и неизвестно.
— Никита, у нас что, появился новый маньяк? — прошептала Катя.
Колосов встал и прошелся по кабинету.
— Я тебе скажу, что я про него знаю наверняка. Это мужчина лет тридцати, думаю, не старше. У него где-то в Москве есть помещение, куда он их привозит и где убивает. Ведь крови-то не обнаружено ни в одном месте, где находили трупы, а судя по ранам, там ее должно было быть очень много. Это не «озабоченный», не половой психопат — он никогда не насилует своих жертв. Он очень осторожен. И у него есть машина.
— А зачем тогда он их убивает? И почему именно блондинок? И потом, почему он их сбрасывает к нам, в Подмосковье, маскируя все под несчастный случай? — залпом выпалила Катя.
— Ты мастерица задавать вопросы, Катерина Сергевна. Я понимаю, профессиональная привычка, но я с таким же успехом могу их задавать сам.
— Но ты за год что-то сделал? Не сидел ведь сложа руки?
— Сделал, все сделали. Кое-что проверили, кое-кого подзарядили, прикинули... А толку...
— А дела? Кто ведет уголовные дела? Они объединены в одно производство? Никита покачал головой.
— Нет? Почему? — удивилась Катя.
— А это ты в прокуратуре спроси, я что-то в последнее время не стал находить с нашими надзирателями общего языка, — усмехнулся Колосов. — Вот такие пироги. Убийства блондинок, которые хоть немного, но обязательно завязаны со сценой. А теперь Лавровский... И вот тут все по-другому. Ну никак не вписывается в прежнюю схему.
— А тебе не приходила мысль, что убийцей был он сам? — осенило вдруг Катю. — А теперь кто-то узнал про него из их родственников, друзей — сейчас ведь есть способы узнать через частных детективов и вообще, узнал и решил с ним расквитаться? Может, для него киллера наняли?
Никита задумчиво кивал в такт ее словам.
— Ты хорошо знала этого Лавровского? — спросил он наконец.
— Я его видела всего однажды. Как раз перед тем как...
— Когда?
— В субботу вечером. Он выступал у поэтов в «Стойле Пегаса». Это такой клуб на Тверской, — объяснила Катя.
— Вы с ним разговаривали?
— Да.
— И что?
— Ничего. Он выглядел обеспокоенным, и только. "Кстати, ему кто-то звонил прямо в клуб насчет какой-то работы.
Колосов оторвал от календаря листок и что-то записал.
— А Красильникову ты знала хорошо, — сказал он утвердительно.
— Мы встречались несколько раз в общих компаниях, а также в театре в Лаврушинском переулке — в «Рампе».
— Она что, была хорошей актрисой?
— Пластичной. Борис Бергман, режиссер, ее всегда выделял.
— И она была довольна своим положением?
— То есть? Я не понимаю, Никита.
— Ну, не высказывала ли она желания что-то изменить в своей жизни, куда-нибудь уехать? Переменить место работы?
— Последний раз я ее видела три месяца назад. Тогда она работала в «Рампе» и выглядела вполне довольной. Но, может быть, все изменилось? Это я сейчас и пытаюсь узнать.
— У кого? — спросил Колосов.
— У своих знакомых, у знакомых их знакомых, тех, кто знал о Красильниковой больше моего.
— Интересные мы люди, Катя...
— Что?
— Интересные, говорю, люди. Ты заметила, наши с тобой ровесники живут в каком-то вакууме. В основном смотрят видео. Не телевизор, не радио слушают, нет — от новостей и так голова пухнет. Вроде с кем-то дружат, общаются, а о друзьях-приятелях своих ничего, ну, ничегошеньки не знают. Куда-то ходят, что-то видят, а потом даже не могут вспомнить, где были, что видели...
Катя притихла. Колосов снова прошелся по кабинету, потыкал клавиши машинки.
— Да, в общем, дело весьма необычное. Начиная с мелочей, — вернулся он к прежней теме. — Начиная от орудия — этого металлического предмета с острым концом, пробивающего тело насквозь, как тряпку, и кончая необъяснимым отсутствием на трупах некоторых частей одежды, которые вроде должны там быть. Хотя это — не система.
— Система? Чья? — эхом откликнулась Катя.
— Если бутовская находка действительно его первая жертва, то в этом случае начинал он несколько иначе. Девица была оставлена им в полном неглиже.
— Голой?
— Угу. Труп женщины, частично скелетированный, полностью обнаженный. Его просто зарыли в снег. И только когда снег в марте подтаял, труп явил себя свету. Ну вот, теперь ты знаешь ровно столько, сколько и я, Катерина Сергевна.
— Ровно столько? — Она смотрела на него недоверчиво.
— Слово! — В зеленых глазах Никиты вспыхнул знакомый огонек.
— А зачем ты мне все это рассказал?
— Ты же все равно от меня не отстанешь.
— А если серьезно?
— А если серьезно... Дело это мне очень даже не нравится. Очень. Ты вот говорила — маньяк... Черт, может, это и маньяк, а может... Чертовщина какая-то. И что-то во всем этом не стыкуется, да... И тот, кто лезет во всю эту кашу не из снобизма, а из идейных соображений, по крайней мере, не должен делать это с завязанными глазами. Тем более ты. Не забывай: четыре его жертвы — женщины.
— Я не блондинка, Никита. И, как видишь, не миниатюрная.
— Я рад за тебя. — Он позвенел ключами в кармане куртки. — Домой подвезти?
— Сейчас оденусь.
У ее дома на Фрунзенской он вышел из машины и предупредительно открыл дверцу. Катя выбралась из салона. Во дворе, словно в трубе, свистел ветер. С неба сыпалась снежная крупа. Зима огрызалась напоследок, несмотря на дневное солнце.
— А ты-то где живешь? — спросила Катя.
— Есть тут одно местечко.
— В центре?
— Да.
— Это недалеко?
— Недалеко.
— Бензина тебе на этот раз хватит?
— Хватит. Даже еще останется.
— Спокойной ночи, Никита.
Он круто повернулся, обошел машину и сел за руль. Она направилась к подъезду, открыла дверь, оглянулась. Белые «Жигули» дважды мигнули фарами. Колосов говорил «до свидания».