Маньковская Н.Б. - Эстетика Постмодерна. 2000.

 

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

ВВЕДЕНИЕ .......................................................................7

 

АКСИОМАТИКА НЕКЛАССИЧЕСКОЙ ЭСТЕТИКИ..... 15

 

Иронизм деконструкции ................................................. 15

 

Эстетика симулякра........................................................ 56

 

Структура желания ......................................................... 69

 

Шизоанализ искусства ................................................... 93

 

Эстетический полилог .................................................. 116

 

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПОСТКУЛЬТУРА................ 131

 

От модернизма к постмодернизму ................................ 131

 

Диффузия высокой и массовой культуры .............. 150

 

Художественный постмодерн ....................................... 157

 

ПОСТМОДЕРНИЗМ В НАУКЕ.................................... 199

 

Эстетизация науки ........................................................ 199

 

Творческий потенциал науки и искусства ............. 219

 

Алгоритмическая эстетика ........................................... 225

 

ЭКОЭСТЕТИКА ............................................................237

 

Эстетизация окружающей среды.................................. 239

 

Экологическая эстетика и/или философия искусства..254

 

Окружающая среда как эстетическая ценность ............. 271

 

Эколого-эстетическое воспитание................................ 286

 

ЭСТЕТИКА РУССКОГО ПОСТМОДЕРНИЗМА ..293

 

Художественная специфика постмодернизма в России ..... 293

 

Контрфактическая эстетика ......................................... 299

 

ПОСТПОСТМОДЕРНИЗМ ..........................................307

 

Технообразы как артефакты “с инструкцией” .......... 307

 

“Виртуальная реальность” в искусстве и эстетике ..... 310

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ............................................................. 328

 

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ ..................................... 335

 

SUMMARY.................................................................... 347

 

Памяти моих родителей,

 

дедушки и бабушки

 

посвящается

 

ВВЕДЕНИЕ

Модернизм, постмодернизм и постпостмодернизм от­носятся к тому пласту в искусстве, теории искусства и эстетике XX века, который является скорее неканоничес­ким, неклассическим. Действительно, с чем связано то, что в итоге, в конце нашего века, одной из выразительных примет культурной ситуации, скажем, во Франции стало уже само название журнала “Revue de la littérature gй­nйrale” (“Общая литература”), трактующего литературу весьма широко: сюда входит и садово-парковое искусство, и искусство прогуливаться, заниматься любовью — то есть эстетика повседневности в целом (отечественный аналог — бытовые культурологические истории Л. Рубин­штейна в журнале “Итоги”); или мода на сентименталь­ность, выливающаяся во Франции в “египтоманию”, а в России — в “транссентиментализм”?

 

Предлагаемая вниманию читателей книга1 посвящена концептуальному аспекту соотношения “трех китов” не­классической эстетики XX века — модернизма, постмодер­низма и постпостмодернизма.

 

1 В книге развиваются взгляды автора, изложенные в моно­графии: Маньковская Н. Б. Париж со змеями (Введение в эсте­тику постмодернизма). М., 1995.

 

[8]

 

Если классической линией в истории эстетики считать аристотелевско-винкельмановскую, гегелевско-кантовскую, то модернизм, по-видимому, знаменует собой отклонение от нее. Некоторые из свидетельств нонклассики в модер­нистской теории и художественной практике — придание ряду понятий обыденного сознания (тоска, тошнота, тре­вога и т. д.) статуса философско-эстетических категорий; тенденции эстетизации философии; диссонанс, дисгармо­ния в музыке; нефигуративность, асимметрия в живописи; абсурд, безобразное в литературе, театре, кинематографе. И в то же время очевидно, что высокий модернизм — клас­сика XX века.

 

Что же касается постмодернистской тенденции, то она неканонична хотя бы в силу своей принципиальной асистематичности, сознательного эклектизма, установки на расшатывание понятийного аппарата классической эсте­тики, ее норм и критериев. Ее каноном становится отсут­ствие канона.

 

Возможно, название этой книги следовало бы заклю­чить в кавычки, ставшие одним из наглядных признаков цитатности постмодернистского стиля: постмодернизм в эстетике взрывает изнутри традиционные представления о целостности, стройности, законченности эстетических систем, подвергает радикальному пересмотру ряд фунда­ментальных постулатов “аристотелевского” цикла - куль­туры.

 

Пристальное внимание к культуре, эстетике и искус­ству постмодернизма возникло в нашей стране во второй половине 80-х годов, когда его западные образцы были не просто импортированы либо пересажены на местную по­чву, но оказались эмблемой уникальной культурной ситу­ации. В эстетическое сознание как бы одновременно вор­валось бесконечное многообразие художественных идей, стилей, форм — отложенная литература, “полочные” фильмы и спектакли, “другая” живопись, музыка третьего

 

2 См.: Аверинцев С. С. Древнегреческая поэтика и мировая литература // Поэтика древнегреческой литературы. М., 1981. С. 8.

 

[9]

 

направления... Искусство трех волн эмиграции, произве­дения зарубежных художников XX века, ранее у нас не обнародовавшиеся... Новое прочтение классиков советской литературы, чье творчество мы в полном объеме лишь на­чинаем узнавать... Наконец, современные произведения, появляющиеся в нашей и других странах. Но дело не огра­ничилось только художественной сферой. Трансформации геополитического пространства, политические решения, в которые изначально закодирована множественность ин­терпретаций, смена духовных ориентиров, плюралисти­ческие трактовки исторического прошлого, настоящего и будущего страны создали атмосферу стихийного пост­модернизма общественной жизни с ее нестабильностью, непредсказуемостью, риском обратимости.

 

Специфика того духовного контекста, в котором начал у нас свою жизнь термин “постмодернизм”, отдалила его от канонической западной трактовки. Если Умберто Эко с сожалением писал о том, что в наше время к нему прибега­ют всякий раз, когда хотят что-то похвалить, то в отече­ственной интерпретации он обременен скорее негативно-ироническим содержанием. Это связано, возможно, с тем, что сам термин, ставший в США и Западной Европе 80-х го­дов респектабельно-академическим, оказался у нас ском­прометированным как в силу привычных “конфронтационных” эстетических стереотипов, так и потому, что запоз­далая мода на постмодернизм превратила его в пародию пародии, запрограммировав на вторичность. Вместе с тем появление ряда оригинальных произведений, резко выде­ляющихся на фоне массовой постмодернистской продук­ции, внесло раскол в ряды критиков, породив полярные оценки постмодерна — от “самой живой, самой эстетиче­ски актуальной части современной культуры” (В. Кури­цын) до “философского памятника скуке” (Р. Гальцева), “эстетического беспредела” (В. Малухин).3 Неприятие

 

3 См.: Курицын В. Постмодернизм: Новая первобытная культура // Нов. мир. 1992., № 2; Гальцева Р. Борьба с Лого­сом. Современная философия на журнальных страницах // Нов. мир. 1994, № 9; Малухин В. Пост без модернизма / / Изв. 1991. 8 мая.

 

[10]

 

постмодерна связано с его интерпретацией в качестве ком­пьютерного вируса культуры, разрушающего эстетиче­ское изнутри. Его авторы третируются как оскверните­ли гробниц; вампиры, отсасывающие чужую творческую энергию; несостоятельные графоманы, живущие на про­центы с капитала культуры, ставящие эстетику вне этики и устраивающие аморальные “посты во время чумы”, “по­сты без модернизма” и т. д. При всей вульгарности и внеш­нем характере такого рода критики нельзя не признать, что ею нащупаны слабые места отечественного постмодерна, еще не успевшего освоить достижения модернизма и “пе­рескочившего” через него в ту эстетическую среду, где лакуны в познаниях культурного опыта прошлого мстят за себя банальным кичем.

 

Что же касается позитивных суждений, высказывае­мых такими литературоведами и критиками, как М. Эпштейн, Б. Гройс, В. Ерофеев, В. Курицын, И. Ильин, М. Липовецкий, А. Якимович, С. Носов, В. Кулаков, А. Тимофеевский, М. Айзенберг, А. Зорин и другими, то, если отвлечься от некоторых апологетических перехлестов, ими выявлены некоторые сущностные черты художествен­ного постмодернизма в нашей стране, как сближающие, так и отличающие его от постмодерна как феномена совре­менной западной культуры.4

 

Постмодернистское умонастроение несет на себе пе­чать разочарования в идеалах и ценностях Возрождения и

 

4 См., например: Айзенберг М. Некоторые другие... // Те­атр. 1991, № 4; Гройс Б. Новое в искусстве / / Иск. кино. 1992, № 3; Зорин А. Музы языка и семеро поэтов // Дружба наро­дов. 1990, № 4; Ерофеев В. Поминки по советской литературе / / Лит. газ. 1990, № 27; Ильин И. Постмодернизм от истоков до конца столетия. Эволюция научного мифа. М., 1998; Кулаков В. О пользе практики для теории // Лит. газ. 1990, № 52; Кури­цын В. Книга о постмодернизме. Екатеринбург, 1992; Липовецкий М. Русский постмодернизм. Очерки исторической поэтики. Пермь, 1997; Носов С. Литература и игра // Нов. мир. 1992, № 2. Степанян С. Реализм как заключительная стадия постмо­дернизма // Знамя. 1992, №9; Тимофеевский А. В самом неж­ном саване // Иск. кино. 1988, № 8; Эпштейн М. После будущего. О новом сознании в литературе / / Знамя. 1991, № 1; Яки­мович А. Утраченная Аркадия и разорванный Орфей. Проблемы постмодернизма // Иностр. лит. 1991, №8; Его же: О лучах Про­свещения и других световых явлениях (культурная парадигма авангарда и постмодернизма) // Иностр. лит. 1994, № 1.

 

[11]

 

Просвещения с их верой в прогресс, торжество разума, безграничность человеческих возможностей. Общим для различных национальных вариантов постмодернизма мож­но считать его отождествление с именем эпохи “усталой”, “энтропийной” культуры, отмеченной эсхатологически­ми настроениями, эстетическими мутациями, диффузией больших стилей, эклектическим смешением художествен­ных языков. Авангардистской установке на новизну про­тивостоит здесь стремление включить в орбиту современ­ного искусства весь опыт мировой художественной куль­туры путем ее иронического цитирования. Рефлексия по поводу модернистской концепции мира как хаоса вылива­ется в опыт игрового освоения этого хаоса, превращения его в среду обитания человека культуры. Тоска по исто­рии, выражающаяся в том числе и в эстетическом отноше­нии к ней, смещает центр интересов с темы “эстетика и политика” на проблему “эстетика и история”. Прошлое как бы просвечивает в постмодернистских произведениях сквозь наслоившиеся стереотипы о нем, снять которые позволяет метаязык, анализирующий и интерпретирую­щий язык искусства как самоценность.

 

Постмодернизм во многом обязан своим возникнове­нием развитию новейших технических средств массовых коммуникаций — телевидению, видеотехнике, информати­ке, компьютерной технике. Возникнув прежде всего как культура визуальная, постмодернизм в архитектуре, жи­вописи, кинематографе, рекламе сосредоточился не на от­ражении, но на моделировании действительности путем экспериментирования с искусственной реальностью — видеоклипами, компьютерными играми, диснеевскими ат­тракционами. Эти принципы работы со “второй действи­тельностью”, теми знаками культуры, которые покрыли

 

[12]

 

мир панцирем слов, постепенно просочились и в другие сферы, захватив в свою орбиту литературу, музыку, балет.

 

Сочетание ностальгических настроений с техницистским прагматизмом породило тот особый колорит “сто­ического оптимизма”, иронической веселости, который в сочетании с открытой развлекательностью, занимательно­стью многих постмодернистских сюжетов способствовал их популярности у массового зрителя. Популистская ори­ентация, отвергающая любые эстетические табу, способ­ствовала превращению всей культуры прошлого, включая авангард, одновременно в музей и питомник постмодерни­стской эстетики.

 

Обращение к опыту отечественного постмодерна об­наруживает его близость к основным постмодернистским постулатам. Многие из них заимствованы и более или ме­нее органично привиты на отечественной почве, другие возникли самопроизвольно в результате того встречного движения, которое, хотя и с некоторым сдвигом во време­ни, свидетельствует о естественном характере этого фено­мена в разных странах. Вместе с тем анализ творчества А. Битова, Т. Толстой, В. Пьецуха, В. Нарбиковой, И. Холина, Вен. Ерофеева, Вик. Ерофеева, В. Пелевина, В. Со­рокина, М. Берга, Р. Марсовича, Е. Радова, А. Лёвкина, В. Курбатова в прозе, Д. Пригова, И. Жданова, А. Парщикова, А. Еременко, А. Драгомощенко, Т. Щербины, А. Ла­рина, Вс. Некрасова, Т. Кибирова в поэзии, И. Кабакова, Э. Булатова, А. Шабурова, В. Захарова, А. Филиппова в живописи, А. Шнитке, С. Губайдулиной в музыке, П. Фо­менко, Р. Виктюка в театре, С. Соловьева, О. Ковалова, И. и Г. Алейниковых, Е. Юфита в кинематографе, А. Сигаловой, Г. Абрамова, О. Бавдилович в балете, С. Курехина, Б. Гребенщикова в рок-музыке говорит о специфике искус­ства постсоцреализма — соц-арта, метаметафоризма, мета-реализма, феноменализма, концептуализма как разновидно­стей постмодернизма. Появление такого рода течений при всей их условности и неполноте, а также обращение к опы­ту предшественников и “отцов-основателей” в нашей стра­не (от В. Набокова, Г. Газданова, М. Агеева, обэриутов, О. Мандельштама до В. Аксенова, И. Бродского, С. Соко-

 

[13]

 

лова, В. Комара и А. Меламида) — признак постепенного укоренения этого сравнительно нового феномена в куль­турной среде, его распространения вширь.

 

Тем больше оснований для объективного эстетического анализа постмодернизма как факта современной мировой художественной жизни. Изучение его западного оригинала и отечественной специфики вызвано стремлением вырабо­тать адекватную концепцию его места и роли в культуре. Бытующее мнение о периферийности эстетической пробле­матики постмодернизма, исчерпанности его художествен­ной практики не соответствует, по нашему мнению, тому реальному эстетическому статусу, которым он обладает в разных странах. Его характеристика как актуального эсте­тического феномена пока что не подвергается сомнению в посвященной ему обширной теоретической литературе.

 

Вместе с тем “усталая” культура постмодернизма, в свою очередь, вызывает “концептуальное” утомление у ряда ее исследователей. Одна из доминант эстетических дискуссий конца века — перспективы художественно-эсте­тического развития в XXI веке. В этом плане заслуживает внимания анализ не только современного состояния пост­модернизма, но и тех постпостмодернистских перспектив, которые все более настойчиво заявляют о себе. По крайней мере некоторые векторы возможного развития — техно-образы, виртуалистика, транссентиментализм — прояви­лись достаточно отчетливо. По нашему мнению, постпост­модернизм, в отличие от модернизма и постмодернизма, выдвигает некоторые новые неклассические эстетические и художественные каноны, а не те или иные общие подхо­ды к эстетическому; он стремится создать принципиально новую художественную среду (виртуальная реальность) и способ отношения с ней (интерактивность). Анализ этих новейших эстетических феноменов — одна из задач, кото­рые ставит перед собой автор.

 

В книге прослеживаются пути философско-эстетиче-ского генезиса постмодернизма во французском постструк­турализме и постфрейдизме; расцвет его художественной практики в США, оказавшей затем обратное воздействие на европейское искусство; специфика русского постмодер-

 

[14]

 

низма; становление постмодернистской культуры, в чье силовое поле попадают постнеклассическая наука и окру­жающая среда; процессы перерастания постмодернизма в постпостмодернизм.

 

В чем специфика постмодернизма по сравнению с мо­дернизмом, авангардом, неоавангардом? Как он соотносит­ся с массовой культурой? Какова его связь с постиндустри­альным обществом, неоконсерватизмом как политическим течением? Как он сопрягается с новейшими научно-техниче­скими достижениями? Наконец, когда возник постмодер­низм, что послужило философским импульсом его появле­ния? И что идет ему на смену? Этими вопросами автор зада­вался в ходе своего исследования, не претендуя, разумеется, на их “закрытие”, но стремясь выработать взвешенную точ­ку зрения, рассчитанную на сотворчество читателей.

 

Автор с благодарностью отмечает многолетнее творческое взаимодействие с профессорами В. В. Бычковым, И. С. Вдовиной, П. С. Гуревичем, А. Я. Зисем, В. Д. Могилевским, А. В. Новиковым, Г. К. Пондопуло, Д. А. Силичевым, Е. Г. Яковлевым, весьма обогатившее его видение эстети­ческого.

 

АКСИОМАТИКА НЕКЛАССИЧЕСКОЙ ЭСТЕТИКИ

Иронизм деконструкции

Теоретической основой эстетики постмодернизма ста­ли философские взгляды ведущих французских постструк­туралистов и постфрейдистов. Их концепции, возникшие в конце 60-х годов, в 80-90-е годы оказались для западноев­ропейской эстетической ситуации определяющими. Несом­ненный интеллектуальный лидер последнего десятилетия, Жак Деррида, чья теория деконструкция стала одним из основных концептуальных источников постмодернистской эстетики, обновил и во многом переосмыслил в постструк­туралистском ключе ту линию в исследованиях культуры и искусства, которая связана с именами крупнейших структуралистов — М. Фуко, Р. Барта, К. Леви-Стросса и их последователей — К. Метца, Ц. Тодорова.1

 

1 См., например: Автономова Н. С. Философские пробле­мы структурного анализа в гуманитарных науках. М., 1971; Грецкий М. Н. Французский структурализм. М., 1971 ; Ильин И. Постструктурализм, деконструктивизм, постмодернизм. М., 1996; Маньковская Н. Б. Художник и общество. Критический анализ концепций в современной французской эстетике. М., 1985; Силичев Д. А. Методологические основы структуралист­ской эстетики // Вест. МГУ. Сер. 7. Философия. 1988, № 3; Филиппов П. И. Структурализм и фрейдизм // Вопр. филосо­фии. 1976, № 3.

 

[16]

 

“Имя Бога” — так можно было бы метафорически оза­главить корпус философских текстов Ж. Деррида, чьи идеи оказали глубокое влияние не только на континентальную, но и на англо-американскую эстетику, вызвав к жизни Йельскую школу критики, а также многочисленные иссле­довательские группы в Балтиморском, Карнельском и дру­гих университетах. Бог для него — сокрытое абсолютное начало, последнее, конечное означаемое, не нуждающееся в отсылке ко все новым и новым означающим. Язык дан людям свыше, он фундаментально бесчеловечен, поэтому “Бог” — одно из имен современной культурной ситуации, характеризуемой не его смертью, но деконструкцией.

 

Философские взгляды Деррида, чья эволюция отмечена смещением интереса от феноменолого-структуралистских исследований (60-е годы) к проблемам постструктурали­стской эстетики (70-е годы), а затем — философии литера­туры (80-90-е годы), отличаются концептуальной целост­ностью. Философия остается для него тем центром-магни­том, который притягивает к себе гуманитарные науки и искусство, образующие в совокупности единую систему. Не приемля тенденций вытеснения и поглощения филосо­фии другими гуманитарными науками, ее превращения в частную дисциплину, Деррида способствует укреплению ее институционального статуса, являясь учредителем Международного философского колледжа, а также Груп­пы по изучению преподавания философии. В таком подхо­де Деррида видит отличие деконструкции от многообраз­ных вариантов критики традиционной философии. Декон­струкция — это не критика, не анализ и не метод, но художественная транскрипция философии на основе дан­ных эстетики, искусства и гуманитарных наук, метафори­ческая этимология философских понятий; своего рода “не­гативная теология”, структурный психоанализ философ­ского языка, симультанная деструкция и реконструкция, разборка и сборка.

 

В “Письме к японскому другу” Деррида предупрежда­ет, что было бы наивным искать какое-либо ясное и недву­смысленное значение, адекватное слову “деконструкция”. Если термин “деструкция” ассоциируется с разрушением,

 

[17]

 

то грамматические, лингвистические, риторические значе­ния деконструкции связаны с “машинностью” — разбор­кой машины как целого на части для транспортировки в другое место. Однако эта метафорическая связь не адек­ватна радикальному смыслу деконструкции. “Она несво­дима к лингвистическо-грамматической или семантической модели, еще менее — к машинной”.2 Акт деконструк­ции является одновременно структуралистским и анти­структуралистским (постструктуралистским)жестом,что предопределяет его двусмысленность. Так, деконструкция связана с вниманием к структурам (не являющимся про­сто идеями либо формами, синтезами, системами) и в то же время процедурой расслоения, разборки, разложения лингвистических, логоцентрических, фоноцентрических структур. Но такое расслоение не было негативной опера­цией. Речь шла не столько о разрушении, сколько о рекон­струкции, рекомпозиции ради постижения того, как была сконструирована некая целостность. Таким образом, “де­конструкция — не анализ и не критика”. Она не является анализом, так как демонтаж структуры — не возврат к не­кому простому, неразложимому элементу. Подобные фи­лософемы сами подлежат деконструкции. “Это и не крити­ка в общепринятом или кантовском смысле” — она также деконструируется. “Деконструкция не является каким-либо методом и не может им стать”.3 Каждое “событие” деконструкции единично, как идиома или подпись. Оно несравнимо с актом или операцией, так как не принадле­жит индивидуальному или коллективному субъекту, при­меняющему ее к объекту, теме, тексту. Деконструкции подвержено все и везде, и поэтому даже эпоха бытия-в-деконструкции не вселяет уверенности. В связи с этим лю­бое определение деконструкции априори неправильно: оно остановило бы беспрерывный процесс. Однако в контек­сте оно может быть заменено или определено другими сло­вами — письмо, след, различание, приложение, гимен, фармакон, грань, почин — их список открыт.

 

2 Derrida J. Psychйe. Invention de l'autre. P., 1987. Р. 389.

 

3 Ibid. Р. 390.

 

[18]

 

Итак, термин этот несовершенен. “Чем не является де­конструкция? — да всем! Что такое деконструкция? — да ничто!”,4 — заключает Деррида. Сосредоточиваясь на “игре текста против смысла”, он сравнивает деконструктивистский подход с суматошным поведением птицы, стремящейся отвести опасность от птенца, выпавшего из гнезда. Лишь беспрерывные спонтанные смещения, сдви­ги амбивалентного, плавающего, пульсирующего “нереша­емого” способны приблизить к постижению сути декон­струкции.

 

Результатом деконструкции является не конец, но за­крытие, сжатие метафизики, превращение внешнего во внутритекстовое, то есть философии — в постфилософию. Ее отличительные черты — неопределенность, нерешае­мость, свидетельствующие об органической связи постфи­лософии с постнеклассическим научным знанием; интерес к маргинальному, локальному, периферийному, сближаю­щий ее с постмодернистским искусством.

 

Деррида с юмором замечает, что деконструктивистов нередко воспринимают как членов секты, тайного обще­ства, клики, мафии, шайки разрушителей. Однако “движе­ние деконструкции не сводится к негативным деструктив­ным формам, которые ему наивно приписывают... Декон­струкция изобретательна, или ее не существует. Она не ограничивается методическими процедурами, но прокла­дывает путь, движется вперед и отмечает вехи. Ее письмо не просто результативно, оно производит новые правила и условности ради будущих достижений, не довольствуясь теоретической уверенностью в простой оппозиции резуль­тат — констатация. Ход деконструкции ведет к утвержде­нию грядущего события, рождению изобретения. Ради это­го необходимо разрушить традиционный статус изобрете­ния, концептуальные и институциональные структуры. Лишь так возможно вновь изобрести будущее”.5 Разрушая привычные ожидания, дестабилизируя и изменяя статус традиционных ценностей, деконструкция выявляет теоре-

 

[19]

 

тические понятия и артефакты, уже существующие в скрытом виде. Она ориентируется не столько на новизну, связанную с амнезией, сколько на инакость, опирающую­ся на память. Характеризуя деконструкцию как весьма “мягкую, невоинственную”, Деррида видит ее специфику в инакости “другого”, отличного от техно-онто-антропо-теологического взгляда на мир, не нуждающегося в леги­тимации, статусе, заказе, рынке искусства и науки. “Един­ственно возможное изобретение — это изобретение невоз­можного. Таков парадокс деконструкции”.6 Такой подход он считает особенно значимым для эстетической сферы, сопряженной с изобретением художественного языка, жанров и стилей искусства. Деконструкция здесь означа­ет подготовку к возникновению новой эстетики: “Декон­струкция не является симптомом нигилизма модернизма и постмодернизма. Это последний свидетель, мученик веры конца века”.7 В процессе деконструкции как бы повторяет­ся путь строительства и разрушения Вавилонской башни, чей результат — новое расставание с универсальным ху­дожественным языком, смешение языков, жанров, стилей литературы, архитектуры, живописи, театра, кинемато­графа, разрушение границ между ними. И если можно го­ворить о системе деконструкции в эстетике, то ею станет принципиальная асистематичность, незавершенность, от­крытость конструкции, множественность языков, рожда­ющая миф о мифе, метафору метафоры, рассказ о расска­зе, перевод перевода. Однако такой перманентный пере­вод, касающийся нетронутого иного и сохраняющий невинность другого языка, предполагает свой апофеоз — гимен, свадьбу, примирение языков искусства. Сознатель­ный эклектизм постмодернизма не позволяет языку зачах­нуть, атрофироваться в одиночестве, задохнуться в корсе­те смысла, превратиться в эстетического инвалида, вли­вая в него энергию взаимодополнения, стимулирующую его рост и развитие в атмосфере текстового удовольствия.

 

4 Derrida J. Psychйe. P. 391.

 

5 Ibid. Р. 33, 35.

 

6 Derrida J. Psychйe. P. 59.

 

7 Ibid. P. 539.

 

[20]

 

Связь между деконструкцией и изобретением имеет для Деррида принципиальный характер. “Изобретательная де­конструкция” образует определенный позитивный проти­вовес “негативной теологии”. При этом изобретение — не синоним открытия, творчества, воображения, производ­ства вещи или артефакта. Изобретение сродни капризам психеи — души (а не духа), отражающейся в мобильном зеркале. Изобретая новое искусство для современного Нарцисса, миражный гибрид зеркала-психеи символизиру­ет сплав мифа и техники, образа и пустой видимости. При­менительно к эстетической сфере изобретение мыслится как саморефлексия по поводу универсальных художе­ственных идей, чей “след” ведет к дестабилизации куль­турно-исторических условностей, связанных с понятием наследия, достояния, традиций. Выражаясь прежде всего в форме и композиции, оно выдвигает на передний план ироничность и аллегоризм постмодернистского искусства. Соединяя синхронию иронизма с диахронией аллегорично­сти в “аллегории иронии”, постмодернизм предстает как единство правды аллегории и аллегории правды. “Правда как аллегория — это изобретение”,8 ведущее к структурно-содержательным метаморфозам художественного язы­ка и его новому эстетическому статусу, находящему выра­жение в новой теории. Таковой и является ненормативная эстетика постмодернизма, спонтанно деконструирующая оппозиции реальное — воображаемое, привычное — фан­тастическое, низменное — возвышенное и т. д. “Соль де­конструкции — определенный опыт невозможного, то есть другого как изобретения невозможного, а только таким и может быть изобретение”.9 Речь идет не о локальных от­крытиях, но об изобретении нового мира, новой среды оби­тания, новых желаний на фоне усталости, исчерпанности, отработанности деконструируемых структур. Таким обра­зом, “видимое противоречие между изобретением и декон­струкцией может быть снято”.10

 

8 Derrida J. Psychйe. P. 19.

 

9 Ibid. Р. 26.

 

10 Ibid. P. 35.

 

[21]

 

Деррида подчеркивает, что изобретение — прерогати­ва человека как субъекта. Если Бог творит, а животное ма­нипулирует инструментами, то человек изобретает богов, животных, мир в целом на двух уровнях — басенном (фик­тивно-повествовательном) и техническом (технико-эпис­темологическом). Однако уровни эти вписаны в систему антропоцентрического гуманизма, поэтому само изобрете­ние сегодня нуждается в деконструкции: его необходимо переизобрести, лишив научной и эстетической запрограм­мированности. Сверкающая оригинальность деконструированного изобретения будет состоять в открытии и произ­водстве новых артефактов — непредсказуемых, хотя и со­ответствующих латентным ожиданиям современников.

 

Акцент на проблемах дискурсивности, дистинктивности вызывает к жизни множество вводимых автором оригинальных понятий, таких как след, рассеивание, цара­пина, грамма, вуаль, приложение, прививка, гибрид, конт­рабанда, различание и др. Концептуальный смысл приоб­ретает обращение к анаграммам, черновикам, конспектам, подписям и шрифту, маргиналиям, сноскам. Многочислен­ные неологизмы, метафоры, символы, словоупотребления вне привычного контекста как бы остраняют французский язык, придают ему лукавую “иностранность”. Не являясь отрицанием или разрушением, деконструкция означает выяснение меры самостоятельности языка по отношению к своему мыслительному содержанию; это видимость, по­добная телефонному “да”, означающему лишь “алло”.

 

Видеотелефон — своего рода имидж постмодернист­ской культуры. Придуманный Деррида фантастический те­лефонный разговор на вечные темы между Платоном, Фрейдом, Сократом, Хайдеггером и Демоном, подсоеди­ненных друг к другу посредством американского коммута­тора, время от времени напоминающего о необходимости доплаты, — символ единства европейской философской традиции и стремления взглянуть на нее со стороны иронически-отчужденным взглядом.

 

Исследование нерешаемого посредством амальгамы философских, исторических и художественных текстов,

 

[22]

 

научных данных и вымысла, дисконтинуальных прыжков между фразами, словами, знаками, отделенными между собой сотнями страниц, опоры на нелингвистические — графические, живописные, компьютерные способы ком­муникации, выливается в некий гипертекст — подобие ис­кусственного разума, компьютерного банка данных, текс­туальной машины, лабиринта значений. В его рамках фи­лософский и литературный языки взаимопроницаемы, открыты друг другу, их скрещивание образует метаязык деконструкции. Его применение размывает традиционные бинарные расчленения языка и речи, речи и письма, озна­чаемого и означающего, текста и контекста, диахронии и синхронии, натуры и культуры, мужского и женского и т. д. Однако исчезновение антиномичности, иерархично­сти порождает не хаос, но новую конфигурацию философско-эстетического поля, чьей доминантой становится при­сутствие отсутствия, открытый контекст, стимулирующий игру цитатами, постмодернистские смысловые и простран­ственно-временные смещения. В данном контексте знаме­нательны слова Деррида о том, что самое интересное — это память и сердце, а не письмо, литература, искусство, философия, наука, религия, политика." Он придает декон­струкции бытийный смысл, сравнивая ее с анализом кро­ви или обрезанием, делающим внутреннюю жизнь видимой. Плюрализация, интертекстуализация — ритуальные об­резания языка, обнажающие пульсацию жизни культуры. Сосредоточивая внимание на языковых обнаружениях философии, Деррида приводит язык во “взвешенное состо­яние”, совершая челночные операции между языковой эм­пирией и философией.12 В своих философско-эстетических

 

11 См.: Jacques Derrida par Geoffrey Bennington et Jacques Derrida. P., 1991. Р. 85.

 

12 См. подробнее: Автономова Н. С. Язык и эпистемология в концепции Жака Деррида / / Критический анализ методов ис­следования в современной буржуазной философии. М., 1986; Силичев Д. А. Деррида: деконструкция, или философия в стиле постмодерн // Филос. науки. 1992, № 3.

 

[23]

 

исканиях он обращается к текстам Гераклита, Сократа, Пла­тона, Аристотеля, Руссо, Гегеля, Канта, Ницше, Фрейда, Гуссерля, Хайдеггера, Барта, Леви-Стросса, Фуко, Лио­тара, де Мана, Альтюссера, Витгенштейна, Фейерабенда, а также к произведениям литературного авангарда — Мал­ларме, Арто, Батая, Понжа, Джойса, Целана, Соллерса и других, посвящая их исследованию многочисленные книги и статьи. Кроме того, Деррида создает ряд литературно-фи­лософских произведений экспериментального плана, соче­тающих в постмодернистском духе элементы научного трактата и автобиографических заметок, романа в письмах и пародии на эпистолярный жанр, трагифарсовые черты и галлюцинаторно-провидческие озарения.13 Ему принадле­жит ряд парадоксальных утверждений, рассчитанных на “философский шок”: восприятия не существует; может быть, я мертв; имя собственное — не собственное; вне тек­ста ничего не существует; схваченное письмом понятие тут же спекается; cogito — это бесконечные блуждания; секрет в том, что понимать нечего; вначале был телефон. Подобные высказывания свидетельствуют о стремлении выйти за рамки классической философии, “начать все сна­чала” в ситуации утраты ясности, смысла, понимания, за­ново, незапрограммированно погрузиться в стихию тек­ста.

 

Этому служит тонкий, изощренный анализ словесной вязи, кружева слов в разнообразных контекстах, выявля­ющий спонтанные смещения смысла, ведущие к рассеива­нию оригинального текста. Текст теряет начало и конец и превращается в дерево, лишенное ствола и корней, состоя­щее из одних ветвей. Цитатное письмо в сочетании с симп­томатическим чтением, локальным микроанализом тек­стов позволяют сосредоточить внимание на основных темах грамматологии — дисциплины, обобщающей принципы де­конструкции: знаке, письме, речи, тексте, контексте, чте­нии, различании, метафоре, бессознательном и др.

 

13 См., например: Derrida J. La Carte postale. De Socrate à Freud et au-delа. P., 1980.

 

[24]

 

Деконструкцию логоцентризма14 Деррида начинает с деконструкции знака, затрагивающей краеугольные камни метафизики. Этот процесс сопрягается им с чувственно-интеллектуальным удовольствием, доставляемым вирту­озной игрой в силовом поле художественной философии, отмеченном литературным эстетизмом. Знак в концепции Деррида не замещает вещь, но предшествует ей. Он про­изволен и немотивирован, институционально-конвенцио­нален. Означаемого как материальной вещи в этом смысле вообще не существует, знак не связывает материальный мир вещей и идеальный мир слов, практику и теорию. Означающее может отсылать лишь к другому означающе­му, играющему, таким образом, роль означаемого. Разни­ца между чувственным означаемым и сверхчувственным означающим исчезает, и в результате этой “трансценден­тальной контрабанды” знак становится чувственно-сверх­чувственным. Возникают не смыслы, но эффекты, грань между знаком и мыслью стирается.15

 

Сущность деконструкции знака заключается в его со­отнесении с языком как системой априорно существую­щих различий. Ее результатом является сужение функций знака, утратившего свою первичную опору — вещь, и од­новременно обретение нового качества — оригинальности вторичного, столь существенной для Дерриды в процессе следующих шагов деконструкции речи и письма.

 

Центральное место, занимаемое письмом в теории де­конструкции, обусловлено первичностью для нее того, что вторично для метафизики. Письмо же, как знак знака, гра­фическое означающее фонетического означающего, обна­руживающее свою двойную вторичность в логоцентризме, в новой системе координат, предлагаемой Деррида, прини­мает на себя основные функции языка. Деррида отвергает западноевропейскую традицию приоритетного изучения речи как непосредственного способа прямой коммуника-

 

14 Логоцентризм в терминологии Деррида — философская традиция, основанная на уравнивании голоса и логоса.

 

15 См.: Derrida J. De la grammatologie. P., 1967. Р. 379-445; Он же. L'écriture et la diffйrence. P., 1967. Р. 413-414.

 

[25]

 

ции, подчеркивая, что со времен античности и до наших дней философия оставалась письменной. Опосредованность восторжествовала над непосредственностью. Отме­чая, что коммуникативные свойства письменных знаков превосходят речевые, он не только считает, что письмо как символическая модель мышления важнее речи, но и выяв­ляет фундаментальный уровень их бытования — архи­письмо, закрепляющее вариативность языковых элемен­тов, их знаковую игру завуалированных различий, сме­щений, следов. Снимая противопоставление письма и речи, архиписьмо управляет всеми знаковыми системами, создавая коммуникативное поле.

 

Особое значение придается временному разрыву как основе письменной коммуникации. В структуре письма на­ходит отпечаток его асимметричность по отношению к чте­нию, фатальная неуверенность в бытии автора в момент восприятия его произведения адресатом-читателем. Поле­мизируя с Ж. Лаканом, считавшим, что в конечном итоге письмо всегда достигает адресата, Деррида дает иную, по сравнению с лакановской, трактовку “Похищенного пись­ма” Э. По: вследствие противоречивости и неопределен­ности своего статуса, подрывающего возможности комму­никации, письмо одновременно и достигает, и не достигает адресата. Оно приходит не к тому, кому посылалось, — впрочем, адресат был изначально неясен. И все же так или иначе цель достигается: получатель послания — свидетель судьбоносности самоосуществляющейся универсальной стихии письма. Фантазмы “суда истории”, герменевтичес­кой бесконечности интерпретаций превращают писателя в главного читателя собственных сочинений, размывая грани между производством и потреблением, активностью и пассивностью. Взаимопроницаемость, прозрачность гра­ниц между автором и читателем обусловливает деконст­рукцию письма как ряда традиционных оппозиций. Ее ре­зультатом является не языковой и смысловой хаос, но но­вые конфигурации письма как бесконечного, не знающего покоя поиска недостижимого единства смысла. Невырази­мость смысла свидетельствует об изначальной бесчеловеч­ности языка, негуманной, машинной природе текста. По-

 

[26]

 

этому деконструкция — не философия языка вообще или языка бессознательного в частности, но анализ трансцен­дентальных свойств философского языка и трансгрессий языка литературного. Существо спора Деррида с Лаканом и заключается в переносе внимания с того, что раскрыва­ется в тексте путем дешифровки бессознательного, на то, что скрывается в тексте, остается за его рамками в резуль­тате тайного удерживания, отсрочки в механизме психи­ческого замещения.16

 

В этой связи особая роль в теории деконструкции при­дается понятию “различания” (différance) — неографизму, синтезирующему стремление установить различие (différen­ce) и в то же время отложить, отсрочить его (différer). Если существование предшествует сущности (Ж.-П. Сартр), то смысл человеческой жизни ретроспективен, как бы отло­жен. Его различание аналогично прочтению уже завер­шенной книги, в результате которого происходит стирание различий между речевой диахронией и языковой синхро­нией, становящихся в результате деконструкции пучками следов друг друга, отложенного присутствия отсутствия. Происходит как бы стирание отсутствия, рассеивание смысла и формы в стихии ритма — первой ласточки пост­деконструкции.17

 

Для эстетики и искусства постмодернизма символом веры стали идеи деконструкции контекста, сформулиро­ванные Деррида. Исходя из неизбежной разницы контек­стов чтения и письма, он заключает, что любой элемент художественного языка может быть свободно перенесен в другой исторический, социальный, политический, куль­турный, эстетический контекст либо процитирован вооб­ще вне всякого контекста. Открытость не только текста,

 

16 См. подробнее: Derrida J. Mal d'Archives. Une impression freudienne. P., 1995; Он же: Resistances. De la psychanalyse. P., 1996. См. также: Вайнштейн О. Леопарды в храме (Деконструкционизм и культурная традиция) // Вопр. литературы. 1989, № 12. С. 181.

 

17 См.: Derrida J. La Dissйmination. P., 1972. Р. 11; Он же: Positions. P., 1972. Р. 16-18.

 

[27]

 

но и контекста, вписанного в бесконечное множество дру­гих, более широких контекстов, стирает разницу между текстом и контекстом, языком и метаязыком. Это не озна­чает их превращения в единый гомогенный текст: тексты имманентно гетерогенны, задача исследователя — извлечь из них те металингвистические ключи, которые при новом погружении в контекст проявят глубинную тему творче­ства. Такими словами-инструментами являются для Дер­рида “дополнение” у Руссо или “белизна”, “складка” у Малларме. Тщательное исследование этимологии имен собственных, метафоричности философского и литератур­ного языка служит почвой для выводов об “общих следах”, сопряженности языка и мира, мифологичности языковой символики, метафоричности философских понятий.

 

Проблема деконструкции метафоры представляется Деррида одной из существенных задач постмодернистской эстетики. Весь мир метафоричен, люди — пассажиры ме­тафоры, живущие и путешествующие в ней, как в автомо­биле, полагает он. Казалось бы, метафоричность перешла все границы, “постарела” и готова уйти из мира. Однако последнее десятилетие свидетельствует о возрождении этого старого сюжета, неистощимой молодости метафо­ричности. Ренессанс метафоры Деррида связывает с де­конструкцией психоаналитических догм, узко интерпрети­рующих ее как трансферт между чувственным и сверхчув­ственным. Он различает живые и мертвые, эффективные и стертые, активные и пассивные, горящие и погасшие ме­тафоры, считая необходимым стимуляцию саморазруше­ния последних в постмодернистском искусстве. Ассоци­ируя родной, “материнский” язык с матерью, а язык форм, метаязык с отцом, Деррида подчеркивает метафоричность и метонимизм, тропизм и буквальность языка искусства, превращающего троп в “чужой дом”. В этой связи запад­ная метафизика в целом характеризуется им как метафо­рическая, “тропическая” метафизика, “мощный структур­ный процесс в форме тропов”.18 Однако метафизическое мышление неспособно уловить ускользающее современ-

 

18 Derrida J. Psychйe. P. 79.

 

[28]

 

ное бытие, провоцирующее отступление, отлив традици­онных метафор.

 

Специфика постмодернистской метафоры заключает­ся в ее превращении в квазиметафору, метафору метафо­ры внутриметафизического характера. Отлив предполага­ет повторяемость, внутреннюю множественность метафо­ры, становящейся “катастрофически-катастропической”. Отступление отступления, постмодернистский метафори­ческий бум связывается с галактической структурой тек­стов, отдалением письма от философии и его сближением с живописью, кинематографом, музыкой, ритмом. Постмо­дернистское письмо строится на асимметрии читаемого и видимого, оно пронизано лучами живописи, фильм — его рентгеновский снимок. Миметическое изображение усту­пает место изображению изображения, неповторимому экстазу словесной телесности, коду следов метафоричес­кой деконструкции. В этой связи Деррида предлагает одно из возможных определений эстетики постмодернизма как “эстетики непредставимого, непредставленного”.19 Ее цен­тральным элементом становится ритм.

 

Исчезновение незыблемого, стабильного, постоянного ядра традиционной эстетики побуждает трактовать пост­модернистское искусство как след, пепел художественных ценностей прошлого. Ритм в этом ракурсе предстает как ключ деконструкции гегемонии означаемого в пользу озна­чающего, так как сам он лишен подлинного референта, спе­кулятивной визуальности и вербальной репрезентативно­сти. Его транссодержательная природа позволяет возго­реться пламени амбивалентных эстетических ценностей, сулящих обещание памяти о прошлом культуры и одновре­менно память об этом обещании.

 

Ритмическая деконструкция распространяется Дерри­да на все виды постмодернистского искусства. Так, в лите­ратуре он выделяет круговые, нарциссические конструк­ции, соединяющие память и обещание посредством повто­ров, цитат, подобий. Анализируя “событие творчества” Д. Джойса и “ситуацию речи” в его “Улиссе”, Деррида ви-

 

19 Derrida J. Psychйe. P. 139.

 

[29]

 

дит в тексте романа саморазрушающийся артефакт, от ко­торого остаются смех и междометие “да”.20 Творчество Джойса он считает такой частью энциклопедической, цир­кулярной западной культуры, которая больше целого. Это подобие кузницы, в которой плавится и куется заново па­мять культуры. Это и своего рода паутина, где автор пря­чется, а читатель попадается в расставленную сеть: меня­ясь в процессе чтения, он дарит автору свою любовь, по­мнит о нем. Ныряя в текст и выныривая из него, читатель остается на берегу книги, занимая активную позицию. Это и своеобразный компьютер, характеризуемый быстротой операций творчества и сотворчества автора и его аудито­рии.

 

Сравнивая две парадигмы, две модели связей языка и истории — джойсовскую и гуссерлианскую, Деррида от­дает приоритет деконструкции языковой иерархии ради воссоздания бессознательной памяти человечества у Джойса перед прозрачным языком и чистым историзмом Гуссерля. Джойсовский языковой плюрализм ассоцииру­ется с мотивом Вавилонской башни, прививкой одного языка к телу другого языка, в результате которой возника­ет непереводимое, вызывающее творческий смех.

 

Смех в формах пародии, сатиры, юмора, иронии явля­ется суммой сумм, трансцендентальным остатком опреде­ленного культурного цикла, завершающего его, подобно подписи. В смехе соединяются радость, триумф и траур, фантазматическое всевластие и цинизм, сарказм, садизм. “Да-смех” воплощает собой абсолютное знание, перформанс эстетического преодоления бинарных оппозиций со­знательное — бессознательное, дух — тело, мужское — женское. Если “да” — это ответ, то повторяемость “да, да” комична: это утверждение является посланием к самому себе, подобным непорочному зачатию. Исследуя частот­ность “да” в “Улиссе” и различая в тексте десять классов “да” (монолога, диалога, памяти, утверждения, подтверж­дения, дара, цитаты, упоминания, вежливости, ответа),

 

20 См.: Derrida J. Ulysse gramophone. Deux mots pour Joyce. P., 1987.

 

[30]

 

Деррида обращает внимание на ритм, вибрацию, музыку этого междометия. Он размышляет о его загадочном грам­матическом и семантическом статусе, телефонно-граммофонном пародийном эффекте. “Улисс” видится ему гигант­ской двусмысленной полителефонной структурой, огром­ной открыткой без конкретного адресата. И если правда в искусстве подобна снятию вуали, обнажению, то творче­ство Джойса оказывается сильнее правды.

 

На передний план выступает в постмодернистской ли­тературе невидимая, слепая природа произведения, свое­го рода неодионисийский “танец пера”.

 

Таким образом, искусство для Деррида — своеобраз­ный исход из мира, но не в инобытие утопии, а вовнутрь, в глубину, в чистое отсутствие. Это опасный и тоскливый акт, не предполагающий совершенства художественного стиля. Его результатом для современной эстетики являет­ся утрата уверенности в своем божественном источнике и предназначении. Однако это не означает, что искусство и прекрасное в эстетике постмодернизма растворяются, раз­мываются. Происходит их сдвиг, смещение, дрейф, эман­сипация от традиционных интерпретаций: “Быть может, лишая эстетическую ценность специфики, наоборот, осво­бождают прекрасное”.21 В отличие от классической философско-эстетической ситуации философия сегодня утрачи­вает власть над эстетической методологией, припоминая свой генезис в качестве рефлексии о становлении поэтики.

 

Деструкция мимесиса в эстетике постмодернизма озна­чает отход от аристотелевской эстетики, сопровождаю­щийся отказом от концепции художественной культуры как удвоения жизни.

 

Существенным признаком постмодернизма в искусст­ве является размытость оппозиций между словом и экзис­тенцией, текстом и телом. Такая специфика особенно ре­льефно проявляется в постмодернистском театре. Просле­живая процесс стирания дуализма души и тела на примере театра жестокости А. Арто, Деррида делает акцент на за-

 

21 Derrlda J. L'йcriture et la diffйrence. Р. 25.

 

[31]

 

мене слова, текста, письма ритмом, криком, иероглифом, жестом, телом. В отличие от традиционного театра жизнь здесь не изображается, но проживается во всей своей же­стокости. Тем самым разрушается гуманистическая грани­ца классического театра, деконструируется привычная роль автора, снимаются оппозиции автор — актер, актер — зри­тель. Перенос внимания с рационального содержания сло­ва на его плоть возвращает театр на довербальный уро­вень, открывая путь постмодернистскому театральному письму — визуально-пластическому. Трагическая судьба изображения в современном театре завершается праздни­ком жестокости, крушащим различия между натурой и

 

культурой.

 

Размышляя о классическом и нетрадиционном театре, Деррида выявляет и момент сходства между ними: любой театр — это письмо, не достигшее адресата. Поэтому сна­добье в “Ромео и Джульетте” превращается в яд и сверша­ется невозможное — влюбленные вопреки объективной пространственно-временной логике переживают смерть друг друга. Маскарад оборачивается балом подобий, где отказ от имени отца ведет к утрате любви и жизни. Шек­спировскую трагедию Деррида трактует как апофеоз хо­лодной иронии имен, переживающих своих хозяев.

 

Быть может, наиболее отчетливые формы деконструкционизм Деррида приобретает при анализе им постмодер­нистской архитектуры. Стратегия деконструкции означа­ет в этой сфере мощную встряску, ведущую к дестабили­зации таких структурных принципов архитектуры, как система, конструкция, архитектоника. Архитектура — наиболее наглядная форма изобретения другого, поэтому ее деконструкция позитивна, а не негативна. Ее результа­том является не хаос разрушения, а бездонность нового архитектурного языка — “другого”, асемантичного, безум­ного в своей непрочности, отвергающей традиционные оп­позиции горизонталь — вертикаль, природа — культура, форма — содержание, жилое — нежилое. Если традици­онная архитектура — это референциальное пространство мимесиса, то постмодернистская архитектура — “буду­щий неразборчивый проект”, неизвестная школа, неопре-

 

[32]

 

деленный стиль, необитаемое пространство, изобретение новых парадигм... Деконструировать артефакт, называе­мый "архитектурой", значит мыслить его как артефакт необитаемой техники”.22

 

Как ни один другой вид постмодернистского искусст­ва, архитектура обратима, повторяема, она существует “здесь и сейчас”, сопротивляясь историцистской периоди­зации, преходящей моде. Связь архитектуры с историей крайне сложна: архитектура формирует человека, ангажи­рует его, и лишь затем он становится ее хозяином.

 

Архитектура — это пространственное письмо, в чью структуру включено событийное измерение, обладающее собственной драматургией, хореографией, эстетикой кад­ра, нарративностью, серийностью. Специфика постмодер­нистской архитектуры заключается в утрате ею своей ав­тономности, скрещивании с другими типами художествен­ного письма — кинематографическим, фотографическим, хореографическим, литографическим. Скрещивание мо­жет осуществляться в форме трансферта, перевода, транс­крипции, прививки, гибрида. В результате такого слож­ного нарративного монтажа возникает трансархитектура события, обращенного к другому, далекая от созерца­тельного эстетизма и потребительства.

 

Постмодернистская архитектура — это единство де­конструкции и реконструкции, “право на разъединение в пространстве объединения”.23 Деконструкционистские процедуры дестабилизации, разъединения, расчленения, прерывания создают предпосылки для объединения разли­чий, но не в рамках новой архитектонической системы, а в пространстве “другой архитектуры”. Ее отличие — не в форме, системе или конечном смысле. “Архитектура дру­гого” — это событие, произведение, артефакт, памятник, воспринимаемые не как искусство, но как естественная среда обитания, “архитектура архитектуры”.

 

Материальная и духовная прочность традиционной ар­хитектуры превращает ее, по мнению Деррида, в послед-

 

22 Derrida J. Psychйe. P. 510, 513.

 

23 Ibid. P. 489.

 

[33]

 

нюю крепость метафизики. Она подчиняется четырем ак­сиоматическим инвариантам, определяемым извне в каче­стве символических функций архитектуры: служить жи­лищем; материализовывать социальную иерархию; овеще­ствлять телеологию — политический, экономический, религиозный, утилитарный финализм; соответствовать статусу изящного искусства своей целостностью, поряд­ком, красотой, гармонией. Эти инварианты, соответству­ющие принципам классической западной культуры в це­лом, подлежат не разрушению, но переоценке, ведущей к дистанцированию от них, их постепенной эрозии. Ре­зультатом такого сдвига будет нулевой градус архитектур­ного письма, характеризуемый не бесчеловечностью, бесполезностью, бессмысленностью, нигилистической де­струкцией, но пробуждением эстетической энергии мета-архитектуры, обретением ею нового дыхания.

 

Примером постмодернистской архитектуры Деррида считает творчество Б. Чюми, осуществившего в Париже свой проект “Безумия”. В основе проекта — точки-магни­ты, объединяющие фрагменты расколотой парковой систе­мы — аттракционы, игры, экологические артефакты. Пре­рывистые красные точки нацелены на связывание энергии безумия и ее семантическую перезарядку. В этом экспери­менте Деррида усматривает единство деструкции и рекон­струкции: разрушение традиций французского садово-пар­кового искусства ведет не к хаосу анархии или новому по­рядку, но к эстетическому сдвигу, рождающему синтез удовольствия и культурного, игрового, педагогического, научного, философского применения.

 

Показателен опыт практического осуществления неко­торых мотивов текстов Деррида в архитектуре. Совместно с архитектором П. Эйзенманом Деррида создал проект “Хоральное произведение”, включающий в себя литера­турный и архитектурный дискурсы. При этом Деррида вы­ступил в качестве дизайнера, а его соавтор — как литера­тор. В результате возник образец многоголосой, многоязы­кой “архитектуры-полиглота” — псевдосад без растений, где соединяются твердое и жидкое, вода и камень. “Сло­весный дизайн” включает в себя хореографию, музыку,

 

[34]

 

пение, ритмические эксперименты. Выступление хора мыслится как архитектурное событие; со ссылкой на “Со­бор Парижской Богоматери” В. Гюго книга приравни­вается к храму, разрушается иерархия внешнего и внут­реннего, активного и пассивного, видимого и невидимого, временного и пространственного. Субъект творчества рас­сеивается, и перформанс в целом наделяется неантропо­центрическим, постгуманистическим смыслом.

 

Теоретический вывод Деррида из такого рода экспери­ментов заключается в широком, свободном понимании эс­тетики, давно прорвавшей оболочку своего античного име­ни — каллиграфии, каллистики. Такой реинтерпретации и способствует деконструкция, расшатывающая наиболее прочные элементы классической эстетики. Архитектура в широком смысле уподобляется логосу: деконструкция “логоцентрической философии архитектуры” в духе ново­го рационализма означает включение инновационного по­тенциала метафоризма, воображения, бессознательного в ткань научного творчества в целом.

 

В 90-е годы Деррида уделяет пристальное внимание проблемам европейской культурной идентичности. Куль­тура, подчеркивает он, не может быть самоидентична, замкнута на себе, моногенеалогична. Не случайно его так волнует тема слепоты и прозрения как философско-эстетических феноменов.24 Множественность источников евро­пейской культуры, ее капиллярность, способствующая взаимоорошению культур, обеспечивает идентификацию с культурой другого, ту открытость, которая так необходи­ма для плодотворного диалога мировых культур.25

 

Оригинальность научной позиции Деррида состоит в объединении предметных полей теории культуры и линг-

 

24 См.: Derrida J. Mémoires d'aveugle. L'autoportrait et autres ruines. Catalogue d'exposition prйsentйe au musйe du Louvre Hall Napolйon 26 oct. 1990 — janv. 1991. P., 1990; См. также: Он же. Apories. Mourir — s'entendre aux “limites de la vйritй”. P., 1996.

 

25 См.: Derrida J. L'autre cap. P., 1991. Р. 16; Он же: Sauf le nom. P., 1993; Он же: Passions. P., 1993; Он же: Le monolin­guisme de l'autre. P., 1996.

 

[35]

 

вистики. Сознательная “экспатриация” философской эсте­тики в эту экспериментальную сферу дает ей новое дыхание, оттачивает методологический инструментарий, подтверждая ее право на существование в современной постмодернист­ской ситуации.26 Дистанцируясь от лингвоцентризма Лака­на, крайностей структуралистского подхода, Деррида в то же время избегает соблазна пантекстуального стирания различий между философией, литературой и литератур­ной критикой. Исходя из их противоречивого единства и взаимосвязи, теория деконструкции не смешивает и не противопоставляет строгую философию и литератур­ность, но вводит их в контекст более широкий творческой разумности, где интуиция, фантазия, вымысел — столь же необходимые звенья анализа, как и законы формальной логики.

 

Как эпистемологическая, так и идеологическая крити­ка эстетики деконструкции, сводящая ее либо к негатив­но-разрушительной бессмыслице, либо к апологетике ху­дожественного авангарда, ограничиваются лишь внешни­ми признаками, не учитывая ее глубинного позитивного смысла. Обращаясь к хрупким, еще не вполне сформиро­вавшимся феноменам культуры, Деррида применяет щадя­щие, мягкие методы их анализа, требующие не только ка­тегориальных новшеств, но и авторской самоиронии. Тот микроуровень исследования, на котором работает Дерри­да, предполагает бережное отношение к философско-эстетическим “переводам” и “толкованиям” канонических тек­стов в импровизационном, игровом ключе. Связанные с таким подходом динамизм, интеллектуальное и эстетичес­кое удовольствие, “радость текста”, выражающаяся в ша­радах, каламбурах,свободной комбинаторике, перекодиро­вании знаков, компенсируют известную изотеричность его научного языка. Деррида идет значительно дальше кано-

 

26 См.: Derrida J. Du droit à la philosophie. P., 1990. Р. 23; Он же: Points de suspension. Entretiens. P., 1992: Он же: Politique de l'amitié. P., 1994; Жак Деррида в Москве. Деконструкция одного путешествия. М., 1993; Он же: Cosmopolites de tous les pays, encore un effort. P., 1997.

 

[36]

 

нических тенденций эстетизации философии, предлагая антидогматический, антифундаменталистский, антитота­литарной по духу способ философствования, открываю­щий позитивные перспективы исследования инновацион­ных процессов в жизни, науке, художественной культуре конца XX века.

 

Открытые Ж. Деррида пути постструктуралистских исследований оказались весьма привлекательными для ученых, стремящихся расширить рамки классического структурализма, синтезируя его с иными научными подхо­дами к изучению искусства. Так, идеи деконструкции до­минируют в эстетике американского ученого бельгийско­го происхождения Пола де Мана. Он определяет деконст­рукцию как негативное, демистифицирующее знание о механизме знания, или архизнание о саморазрушении бы­тия, превращающегося в аллегорию иллюзии. С архизна­нием связана концепция самоироничного разубеждения, лежащая в основе интенциональной риторики литератур­ной критики П. де Мана.27

 

В 80-е годы постмодернистский подход к проблемам эс­тетики стал преобладающим в творчестве французского структуралиста Цветана Тодорова. В центре его теории символов находятся проблемы эстетики и поэтики, специ­фики творческого процесса и восприятия искусства. Его перу принадлежат труды, посвященные Боккаччо, Руссо, Бахтину, поэтике прозы и литературным жанрам, интер­претации знаков и значений в искусстве. В книге “Симво­лизм и интерпретация” 28 Тодоров выдвигает гипотезу о том, что сосуществование различных теорий символов в истории культуры оказалось возможным благодаря прин­ципу дополнительности, обеспечившему плюрализм ин­терпретаций художественного творчества. Он сопостав­ляет две стратегические линии интерпретации западной цивилизации — историческую, связанную с патристичес-

 

27 См.: Man P. Aesthetic Ideology. Minneap., 1987; (Dis) continuities. Essays on Pol de Man // Postmodern Studies. 1989. № 2. Р. 44.

 

28 См.: Todorov T. Symbolisme et interprétation. P., 1978.

 

[37]

 

кими традициями толкования Библии в классической фи­лологии, и теоретическую, нацеленную на анализ лингви­стических структур.

 

В структурной лингвистике различаются три уровня символизации: лексический, смысловой и контекстуаль­ный. Тодоров исходит из того, что в литературе косвенный смысл высказывания, символика речи всегда важнее пря­мого смысла. Источники различий между прямым и кос­венным смыслом текста, выраженным и подразумеваемым на лексическом уровне, многообразны. Они имеют времен­ной аспект (выраженное предшествует подразумеваемо­му), лингвистическую основу (прямой смысл основан на словах, косвенный — на звуке, фразе или произведении в целом), способ восприятия (выраженное воспринимается благодаря правилам грамматики, подразумеваемое — ис­ходя из общего контекста). Результатом этих различий является оппозиция между простым пониманием текста, связанным с прямым смыслом, и тем особым шармом, ко­торый рождается в результате символической интерпре­тации его косвенного смысла в метафорах, аллюзиях, ал­легориях, эвфемизмах, гиперболах, иронии. Косвенный смысл может быть центростремительным (внутренне при­сущим произведению) и центробежным, возникающим в результате включения произведения в более широкий кон­текст.