Работа над собой

Юлия Анатольевна Иванова Александр Васильевич Коробов

Все о Великобритании

 

Страны мира –

 

 

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=5729715

«А.Коробова, Ю.Иванова. Все о Великобритании»: Фолио; Харьков; 2007

ISBN 963‑03‑3471‑0, 978‑966‑03‑4336‑8

Аннотация

 

«Мой дом – моя крепость!» – утверждают англичане. Но такой же крепостью являются для них и Британские острова. Будучи родиной промышленной революции, одной из самых развитых и густонаселенных стран, Британия поражает впервые прибывших сюда прежде всего сочетанием ухоженности и безлюдья загородного пейзажа, уверенности и покоя, верности многовековым традициям и почитания памятников старины.

 

А. Коробов, Ю. Иванова

Все о Великобритании

 

Работа над собой

 

Столицы некогда могучих империй похожи на очень важных в прошлом людей, вышедших на пенсию. В манерах еще угадывается привычка отдавать распоряжения, но и чувствуется неуверенность в том, что кто‑то будет их слушаться. Они прекрасные собеседники, неплохие учителя, очаровательные компаньоны для путешествий, но женщин уже не влечет к ним запах власти, и лучшее, что о них услышишь: «Какой милый, забавный старик!»

Париж – великий город, но давно не столица мира, в лучшем случае, столица моды, и то на паях с Лондоном, Миланом, Нью‑Йорком и Токио. Вена остается авторитетом в вопросах исполнения Моцарта или приготовления пирожных со сбитыми сливками, но не в вопросах конфигурации карты Европы. Мадрид хорош как музей, как арена для беззаботной полуночной гульни, но никак не место, где решаются судьбы мира.

Не то – Лондон. В нем сохранился прежний дух, отсвет мощи, которая опирается не столько на силу оружия, сколько на авторитет и деньги. Чего‑чего, а денег здесь хватает. Английские банки и биржи, страховые и инвестиционные компании продолжают определять температуру делового мира. Так вот, поразительно не то, что эти деньги заметны в пафосе города: небоскребы почище американских, блеск магазинов, пробки в районе Сити… а то, что они заметны не нахально и даже, пожалуй, благовоспитанно, иначе незачем было бы отправляться так далеко, вот рядом Москва со своим купеческим размахом. Действительно, лондонские небоскребы изящны и изобретательны, так что в силуэте города не заслоняют ни Биг‑Бен, ни Тауэрский замок. Бутики Бонд‑стрит или универмаг Харродс хоть и рассчитаны на золотые и платиновые карточки, но содержат в себе все‑таки образцы вкуса, а не дорогущие дикарские тряпки неповторимого новорусского стиля «белый Бруклин». И в пробках выделяются не джипы и даже не «роллс‑ройсы», а диковинные полугоночные, полуретро «катерхемы» и «морганы», от которых глаз не отвести.

В этом, пожалуй, вся разница. Британия есть живой пример не просто культуры, а окультуренности, результат воспитания и самовоспитания, то есть сознательной и целенаправленной работы нации над собой. Это заметно и в поразительно ухоженном пейзаже, и в не менее отшлифованном национальном характере. Могущество свалилось на Англию как бы ненароком, невольно. Морская держава первой осознала свою уникальную роль и в своих усилиях стала делать упор не на выкачивание ресурсов из колоний (хотя не без того), а на коммуникации. Иначе говоря, именно эта страна стала предтечей современного типа экономики с приоритетом не производства, а распределения. Увековеченный в неофициальном гимне лозунг «Правь, Британия, морями!» означал всего лишь способность, как теперь выражаются, «сесть на потоки» – денег, товаров, услуг, идей. Другой вопрос, как распорядиться неограниченными возможностями. Английская аристократия воспользовалась щедрой рентой для выработки особого творческого продукта, то есть эталонного национального типа – джентльмена.

Достаточно внимательно почитать Шекспира, чтобы убедиться: типичные англичане конца XVI столетия не могли похвастаться ни сдержанностью, ни утонченными манерами и в этом отличались отнюдь не в лучшую сторону от французов, своих вечных соперников в цивилизационном соревновании. А дальше поколения, казалось бы, бесполезных бездельников отливали и шлифовали внешнюю форму поведения: что допустимо, а что нет. Пресловутый приговор "vulgar", то есть «простонародный», держал в страхе новичков высшего общества, но он же работал как необычайно эффективный социальный лифт. Джентльмен – тот, кто считает необходимым самоконтроль, не‑джентльмен – тот, кто так не считает. Он, конечно, в своем праве, но в компанию джентльменов его не пригласят и вообще постараются никаких дел с ним не иметь. Именно в Британии знатность происхождения раньше всего перестала играть решающую роль при продвижении наверх, уступив место хорошим манерам. Воспитание человека означает признание им общепринятых правил. Не выставлять напоказ свое богатство, власть, возможности, ум. Не носить туфли из крокодиловой кожи. Не оставлять двадцать фунтов на чай.

Квинтэссенция поведения джентльмена (добавим: а также и леди) – знаменитое понятие "understatement", которое на русский одним словом не переводится. Это одновременно и умолчание, и нарочитое занижение эмоциональной оценки, привычка обходиться нейтральным остроумным замечанием там, где другой бы разразился громкими возгласами, внимательным взглядом вместо горячих излияний, рукопожатием вместо объятий. Это экономия эмоций, то есть не разменивание их на мелкую монету ежесекундного восторга или раздражения по всякому поводу, то есть придание эмоциям их подлинной ценности. Что никак не означает, что британцы все как один чопорны, сухи, разговаривают сквозь зубы – это примитивный штамп. Напротив, в массе своей они улыбчивы, жизнерадостны, участливы. Просто выражение эмоций у них адекватно самим эмоциям, без разноса, без раздрызга. Типичное обращение взрослого к непослушному ребенку: «Возьми себя в руки».

Постоянно держать себя в руках, наверное, обременительно, поэтому британцы и выдумали ситуации, где выплеск чувств не подвергается остракизму, а, напротив, предполагается. В XIX веке они придумали спорт (не только футбол и крикет, но также довольно жестокий бокс, а еще недавно развлекались собачьими и петушиными боями), в XX – необузданные молодежные движения: с точки зрения музыкальной культуры панк, наверное, не есть вершина сложности, но зато на рок‑концерте можно вволю побеситься. Они же изобрели необычайно удачную форточку: эксцентричность. Редкое хобби, странные манеры, дивный прикид – не демонстрация социальной непокорности, а, наоборот, легкий вывих, нарочито безобидный и безопасный.

Если во что бы то ни стало попытаться выделить главное, определяющее в этом кипучем конгломерате памятников далекого и недавнего прошлого: чайный клипер «Катти Сарк» на приколе в Гринвиче; модельерша Вивьен Вествуд; служба в Вестминстерском аббатстве; самые что ни на есть пролетарские «Битлз»; «фиш энд чипс» – жареная рыба с жареной же картошкой; Исаак Ньютон; Джеймс Бонд; скачки в Эскоте; лейбористы и консерваторы; Оскар Уайлд; Фолкленды; Стоунхендж; купол Миллениум; чай в пять часов… если попытаться ухватиться за определяющее этой удивительной цивилизации и удивительного характера, я бы выделил вот что.

«Ни констебль, ни иной наш чиновник не должен брать у кого‑либо хлеб или иное имущество иначе, как немедленно уплатив за него деньги… Каждому пусть будет впредь позволено выезжать из нашего Королевства и возвращаться в полной безопасности по суше и по воде, лишь сохраняя верность нам… Ни один свободный человек не может быть арестован, или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен вне закона, или изгнан, или каким‑либо иным образом обездолен… иначе как по законному приговору равных ему и по закону страны…» «Великая хартия вольностей», 1215 год. По‑моему, все остальное – не более чем логичное следствие.

Ю. Макаров